— Да! — решительно сказал наш командир, отодвинул заслонку и бросил полено; комната осветилась, а мы повернули к нему головы. — Ночевать придется!

Он вздохнул, и мы вздохнули, поскольку ничем помочь ему не могли, а второй еще и поддакнул:

— Непременно!

— Ночевать? — переспросил Васильич и добавил: — Поглядим.

Он встал из-за стола и подошел к радиостанции, рядом с которой на стене был пришпилен аэрофлотовский календарь. Художник изобразил симпатичную девицу с букетом и реактивный самолет, такой, надо сказать, какой не то что не приземлялся на аэродроме Васильича, но даже не пролетал над ним. Девица была хороша, но, судя по ее улыбавшемуся лицу, летать бы она не стала, поскольку это работа тяжелая, а занялась бы чем-нибудь иным.

Васильич поглядел на календарь, поводил пальцем по числам, пошептал, словно бы заклинал метель, и, повернувшись к нам, сообщил:

— Через час утихнет!

Вот так, ни раньше и ни позже, а ровно через час. Мы улыбнулись, конечно, — кто же знает, когда затихнет метель. А Васильич приложил палец к подбородку, вспоминая что-то, и добавил:

— Да! Ветер дважды менялся, это было в среду...

— Шутник ты, Васильич, известный, — равнодушно сказал наш командир. — Послушай, что она вытворяет, воет, как... Э-хе-хе! Прыти у нее на сутки хватит.

— Через час утихнет, — повторил Васильич и оглядел каждого из нас, как бы спрашивая, отчего мы ему не верим.

— Вот это мне нравится, — заговорил второй пилот, отхлебнув из чашки. — Брехня, а красиво. Ну, Васильич!

А командир выругался, открыл заслонку и бросил еще полено.

— Ну что я, — смущенно откликнулся Васильич, взял чайник и поставил его на плиту. — Знал я одного, вот тот был шутник, — продолжал он, присаживаясь к столу, и на лице его появилась та самая улыбка, которая всегда предвещала рассказ. — Любил, ек-мотылек, и пошутить, и...