Марине Ефимовне было лет сорок пять, но выглядела она моложе: слегка располневшая, улыбчивая, она смотрела на Виктора с жалостью, которую не умела скрывать. Однажды она вдруг прослезилась и, склонив Виктора, прижала его голову к своей груди, завсхлипывала, приговаривая: «Ах, горе-горе...» И во всем старалась угождать ему, подкладывала лучшие куски, когда, бывало, садились обедать, и смотрела ласково. Наедине с мужем она говорила о том, что у Виктора никого нет и что они должны заменить ему близких.

— Приличный молодой человек, — заключала она, что было высшей похвалой. — Не пьет! — Она строго смотрела на Павла Григорьевича, напоминая, что он обещал не водить Виктора на кухню. — Поменьше с ним разговаривай, ты отрываешь его от Ларисы.

— Но она же играла, — защищался Павел Григорьевич и делал руками какие-то замысловатые фигуры. — Виктор не хотел мешать.

Марина Ефимовна объяснила и дочери, что мужчин интересует не только музыка, и сделала это довольно смело. Лариса привыкла во всем иметь свое мнение и ответила матери, что это не ее дело.

— Сама не маленькая, — добавила она. — Нас связывает музыка... Понимаешь, му-зы-ка!

Марина Ефимовна как раз на музыку и не надеялась, но промолчала, подумав, что надо удвоить внимание к Виктору — на дочь надежды были слабые.