В тот вечер Виктор провожал Ларису домой, после они снова встречались, ходили в филармонию, гуляли, а однажды он пригласил ее к себе домой, чтобы показать матери. Он надеялся, что Лариса понравится, так оно и вышло. В феврале мать погибла, Виктор долго не видел Ларису, а затем, познакомившись с ее родителями, стал бывать у Лопатиных дома.

За этот год родители Ларисы привыкли к нему и считали за своего. Виктор это чувствовал и был благодарен, потому что тоже привык, да и некуда было деваться по вечерам. Стоило ему не появиться у Лопатиных несколько дней, как Павел Григорьевич или жена его — Марина Ефимовна — сразу же подступались к дочери, спрашивая, отчего не идет Виктор. Когда же он приходил, они радовались, журили, что он позабыл их, спрашивали, не обиделся ли на что.

— Сто лет, сто зим! — говорил Павел Григорьевич, протягивая руку, и изысканно склонял голову. — Рад! Гостеприимно рад!

— Вы совсем нас забыли, — улыбаясь, пела Марина Ефимовна и тоже протягивала руку. — Наверное, обиделись...

— Да на что же я мог обидеться, — отвечал Виктор, смущаясь тем, что слышит эти слова не впервые. — Павел Григорьевич, скажите, — обращался он к отцу Ларисы, — на что же я мог обидеться?..

— Кто знает, — загадочно говорил Павел Григорьевич. — Музыканты народ такой... Не простой.

Он смешно вертел пальцами в воздухе, словно держал пиалу, и ожидал, что Виктор ответит; «Так же как и художники!» Однажды он так и сказал, и Павел Григорьевич, судя по улыбке, остался очень доволен. Он работал на заводе оформителем всевозможных стендов и таблиц и в душе считал себя художником. В свободное от работы время Павел Григорьевич занимался, как он сам говорил, «свободным творчеством» и, подчеркивая эту свободу, любил повторять, что в этом-то ему никто не может указывать. Последнее время он ничего нового не создавал, но того, что было сделано раньше, вполне хватало: десятков пять тарелок разной величины, чайный сервиз, люстра с золочеными завитушками и огромная, ведра на два, ваза для цветов... Если попадался гость какой, то Лариса водила его по комнатам, рассказывая, что на какой тарелке изображено, показывала на люстру и открывала историю ее создания. Голос ее при этом становился монотонным, и она сама себе казалась музейным экскурсоводом. Гость узнавал, что однажды летом, когда Лариса поступала в музыкальное училище, Павел Григорьевич, переживая за нее, очень волновался и, чтобы занять себя, принялся за люстру, решив суеверно, что если он создаст что-нибудь незаурядное, то дочь непременно поступит. Лариса, как известно, не только поступила, но и закончила училище.

— Трогать ее не рекомендуется, — говорила она в заключение, — потому что висит еле-еле...