Вечер был теплый, тихий. Пахло пылью, пересушенной травой и яблоками. Небо вызвездилось, и, пока он смотрел на него, задрав голову, упало две звезды.

— Куда они падают? — спросил он сам себя и вздохнул, потому что уезжать из дому все же не хотелось; подумал о матери, которая уже наготовила чемодан яблок для друзей и поджидала его.

Тут он и заметил, что догоняет девушку в светлом платье, ему сначала даже померещилось, что девушка стоит, не двигаясь, но, подойдя поближе, он увидел, что та медленно шла. Он ускорил шаги и обогнал ее, подумав, что девушки обычно ходят вдвоем, а то и втроем, чтобы не так скучно да и не боязно, — и пошел себе дальше.

— Павлик! — окликнула девушка тихо. — Постой!..

Он остановился, удивившись и подумав, что в темноте не узнал свою одноклассницу, и решил, как только девушка подойдет, он скажет: «Надо же!.. Не узнал!..» Но еще больше удивился, когда увидел, что не знает девушку вовсе.

— Мы же соседи, — сказала девушка, подойдя. — Думаю, пойдем вместе... Я — Люся... Помнишь меня?..

— Люся? — повторил он машинально.

— Ну да, Люся, — подтвердила девушка поспешно. — Мы раньше соседями были, да и теперь — соседи... Пошли?

— Пошли, — весело согласился он, вглядываясь в лицо Люси и стараясь угадать, у кого из соседей такая дочь. — Где же твой дом?

— На Лубенской, как раз на углу.

— А, на углу, — сказал он обрадованно, хотя совершенно ничего не вспомнил. — Это хорошо.

Какое-то время они шли молча.

Он украдкой посматривал на Люсю, стараясь получше разглядеть, но на улице было темно, и он видел только блестевшие глаза и длинные, падавшие на плечи волосы. Когда же проходили мимо стадиона, где было посветлее от дальнего фонаря, он увидел, что лицо у Люси очень милое, платье нарядное, да и вся она привлекательная — невысокая, стройная. Но, рассмотрев, так ничего и не вспомнил.

— Тоже на танцах была? — заговорил он, лишь бы не молчать.

— Да, постояла, — тихо ответила Люся и, словно угадывая его мысли, спросила: — Павлик, ты меня не помнишь?

— Нет, — признался он. — Думал, думал, но так и не помню.

— А помнишь, как у хромой Фени яблоки воровали? — сказала Люся и даже тронула его за локоть. — Закрыли ее на щеколду, помнишь?.. Тогда еще Костыль с дерева упал?..

— Отлично помню! Он притворился, что ногу сломал, и мы его несли...

— А потом чуть в огород не закинули, — обрадованно засмеялась Люся. — Это перед самой школой.

— Да, точно, — согласился он. — Разве ты там тоже была?

— Была, Павлик, была, — подтвердила Люся и стала рассказывать, как приходила болеть, когда он играл в волейбол; оказалось, она многое о нем знала: и что они раньше жили в центре, и что он учится в институте. Сначала его это удивило, а затем он подумал, что младшие всегда лучше помнят старших, прикинул, сколько Люсе лет — не больше шестнадцати, — и остался доволен таким объяснением. И даже с гордостью подумал, что, наверное, не одна Люся знает о том, что вот он уехал и учится вдалеке от поселка.

Пока шли, все говорили; больше рассказывала Люся и, вспоминая, говорила живо, смеялась так легко и задорно, что Павел, слушая ее, и сам смеялся, позабыв и грусть, и даже то, что утром надо ехать.

Он проводил Люсю, и как-то так получилось, что не ушел сразу. Они стояли у забора, под ветками вишен, как раз напротив темных окон дома. Молчали... Люся притихла, он тоже не знал, о чем говорить, и только досадливо подумал, что надо идти домой: мать уже заждалась. На улице было темно и как-то настороженно тихо, как бывает только летней ночью. От листьев пахло пылью, где-то далеко надрывалась беспокойная собака, а в саду, глухо ударяясь о землю, падали яблоки, и казалось, ходит там кто-то, неповоротливый и грузный.

— И звезды падают, и яблоки, — сказала Люся, посмеялась тихо и неожиданно спросила: — Ты скоро едешь?

— Завтра... Точнее, уже сегодня.

— Как — сегодня? — переспросила Люся удивленно. — Почему?.. Ведь еще целая неделя?..

Павел ответил, что они с ребятами условились собраться пораньше, и, говоря это, думая об институте, вдруг понял, что о встрече с Люсей, а главное, как она сама его окликнула, сможет рассказать своим друзьям. Он представил, как будет говорить и как его будут слушать, — и увидел себя в центре внимания и подумал, что надо рассказывать хладнокровно и с неохотой; попалась там, дескать, одна... За время каникул он ни с кем не встречался, и хвастать было нечем. Теперь же, подумав об этом, он по-другому взглянул на Люсю, хотя в темноте ничего, кроме глаз, не увидел. И почувствовал, как его взволновало, что стоит он рядом с девушкой; казалось, протяни только руку... Было страшно и не хватало уверенности в себе, но тут ему пришло в голову, что Люся сама окликнула его, а теперь не торопится уходить домой. «Возможно, она поджидала меня?» — подумал он, вспомнив, что Люся шла очень уж медленно. Он помолчал, потоптался, а затем, отбросив всякие сомнения, смело и неловко обнял Люсю за плечи.

— Павлик! — тихо вскрикнула Люся, отшатнувшись к забору. — Павлик!

Этот вскрик отрезвил его, он помедлил секунду, но Люся не вырывалась, и тогда, смущаясь и одновременно смелея, он стал целовать ей щеки, губы, ощущая дурманящий запах волос, кожи. Так пахли только яблоки на дереве — свежестью... Люся замерла, а затем, вздохнув глубоко, обняла его за шею.

— Павлик, — прошептала она нежно, доверчиво, и от одного этого слова в голове у него помутилось.

Все вышло неожиданно и было настолько непохоже на то, о чем он собирался рассказать друзьям. Кроме лица Люси, кроме ее темных глаз, казавшихся неестественно большими, он ничего не видел, мало что понимал и только целовал Люсю, шептал нежные слова и клялся неизвестно в чем. Дрожавшая его рука нашла маленькие, совсем еще девичьи груди...

— Ты не думай, что я такая... — шептала Люся урывками. — Ты уезжаешь... А я давно...

— Да! — говорил он, ничего не понимая. — Да!

— Ты не оставишь меня?..

— Да! — говорил он. — Тысячу раз — да!

Он не помнил, как открыли калитку и оказались в саду, и только становился все нетерпеливее, злее; а Люся уже ни в чем не противилась, сама обнимала его, целовала и прошептала с какой-то поспешностью, вроде бы оправдываясь:

— Я люблю тебя, Павлик!.. Давно...

— Люблю тебя, — повторил он как эхо вслед за нею, потому что в те минуты действительно любил и Люсю, и все, что происходило с ними. И испугался только тогда, когда Люся резко вскрикнула, ткнулся в ее плечо, повторяя как в бреду:

— Я никуда не поеду...

Впервые он пришел домой на рассвете.

Отец спал, а мать все ждала и, помнилось, увидев его, отчего-то заплакала, стала говорить, что ему скоро ехать, а он еще не ложился. Ему было стыдно смотреть в глаза матери, и, чтобы ничего не слышать, он ушел в свою комнату. Мать повздыхала и тоже ушла спать, и тогда, осторожно выбравшись из дома, он побежал на Лубенскую и положил на перекладину забора, где они стояли с Люсей, две большие конфеты в ярких обертках. Он не понимал, зачем это делает, и страшно боялся, что его кто-нибудь увидит.

Утром он уехал из поселка.