За этот год Виктор исхудал и осунулся, и, хотя ему было всего лишь двадцать семь, он выглядел гораздо старше: лицо строгое, глаза темные и грустные. Появилась привычка втягивать голову в плечи и сутулиться, что при его высоком росте было заметно. К тому же Виктор стал медлительнее и задумчивее, поскольку мысли его были грустными, и единственное место, где он немного забывался, была работа. Настраивая пианино, Виктор постукивал по клавишам, слушал чистоту звука и старался думать только об этом. На фабрике у него друзей не было, поскольку работал он не так давно, так что не с кем было отвести душу. Да и не особенно разговорчивым он был. Однажды, не выдержав, он хотел выговориться перед Ларисой, но та, даже не дослушав, обняла его и просюсюкала:

— Бедненький ты, бедненький...

Виктору стало противно, и он замолчал, а Лариса, почувствовав, что сказала не то и не так, засмеялась, словно обратила все в шутку, и серьезно предложила послушать романс. И поскольку Виктор не возразил, она уселась за пианино и дурным, срывающимся голосом запела. Виктор и раньше с трудом переносил ее «концерты», но теперь это показалось ему настолько отвратительным, что он не ходил к Лопатиным больше недели, хотя и сидеть дома было тяжело.

И все же после февраля его немного отпустило, и как-то в марте, возвращаясь с работы, он завернул на Невский и прошелся среди людей. Так хорошо было идти в толчее, в шуме, и так ново показалось, что домой и вовсе расхотелось, и Виктор решил посидеть в скверике у театра. Скамейки были полупустые, кое-где под ними еще не истаяли остатки грязного льда. Голые деревья стояли в воде, а дорожки уже подсыхали. Ветер приносил еле уловимый запах талой воды, свежести: чувствовалась весна. Да и воздух был синим, по-весеннему прозрачным. Заходило солнце, близился вечер, и становилось прохладно. В трехэтажном красном доме, на который как раз смотрел Виктор, зажглись два окна, и это его отчего-то обрадовало. Да и все его радовало сегодня: и то, что он завернул на Невский, и толчея, и ощущение весны: все это увиделось и почувствовалось остро, резко, словно бы впервые, и стало вдруг легко.

Виктор вздохнул глубоко, подумав, что зима прошла, а с нею — и год жизни, что теперь все будет не так, что надо немедленно куда-то идти, что-то делать. Он почувствовал, как страшно захотелось жить, и это было так неожиданно после долгих месяцев, что у него даже сердце забилось сильнее... Он сразу же вспомнил о Ларисе, подумав, как было бы хорошо, если бы она оказалась теперь рядом. Виктор улыбнулся своим мыслям: Лариса в это время бежала, наверное, в филармонию; у нее был куплен абонемент, и она не пропускала ни одного концерта.