Зима показалась Виктору долгой, тягостной, ничего хорошего в ней не запомнилось, и жилось словно бы во сне: с работы да на работу — привычно и безрадостно. Оставаться одному вечером в осиротевшей квартире было невыносимо, потому что в голову лезли одни и те же мысли, и он часто ходил к Лопатиным, скучал и там, но за чаем, до которого родители Ларисы были большие охотники, да за разговорами быстрее проходило время, и, возвращаясь поздно домой, он был доволен, что прошел еще один день.

В феврале был год по матери; из Пустошки приезжал отец, снова приглашал в гости, просил не забывать и смотрел при этом на сына виноватым взглядом, будто бы он, а не пьяный шофер сбил мать на дороге. Отец как-то быстро старел, становился седым и печальным, и Виктору было жаль его, но от приглашения он отказался. Обижать отца не хотелось, и он сослался на то, что много работы.

— Да-да, — отвечал отец тихо и грустно. — Я понимаю.

Похоже, он понимал на самом деле, потому что начинал говорить о своей жене, о том, что она, в сущности, неплохой человек и по-доброму относится к нему, к Виктору.

— Командует, правда, много, — добавил отец, едва приметно улыбнувшись. — Да что поделаешь, привыкла в школе...

Слушая отца, Виктор думал о том, что не поедет в Пустошку никогда; в детстве он бывал там летом, и воспоминания остались хорошими, но теперь как-то все поменялось, и ему не хотелось видеть ни жену отца, работавшую в школе учительницей пения, ни его сыновей, ни соседа Леню, прозванного Часовщик. Мастеру этому было под шестьдесят, но отчего-то к нему обращались по имени. Виктор, бывало, засиживался у него, наблюдая, как тот возится со всяким старьем: с будильниками, примусами.

Отец оставил их с матерью давно, почти двадцать лет назад, и возможно, был более счастлив в новой семье, хотя Виктор помнил, как новая жена однажды упрекала его, говоря, что если бы не вышла замуж, то добилась бы чего-то большего в жизни. Разговор этот помнился смутно, но теперь отчего-то пришел в голову, и, глядя на отца, Виктор подумал, что если бы тот не оставил их, то мать не погибла бы и все было по-другому. «Возможно, — едва не сказал он вслух, — да что теперь думать...»

Казалось, лишившись матери, он должен был потянуться к отцу — единственному родному человеку, но ничего подобного не происходило, он не ощущал в своей душе любви и смотрел на отца так, как на других людей, понимая, что и отец, наверное, не испытывает сильного родства, а приглашает из жалости.

Думать об этом не хотелось — и без того было тяжело: вспоминалась мать, похороны и суд. Все это приходило как в тумане, расплывчато, обрывками и приносило страшную усталость и пустоту. Он помнил, как к нему явились родители шофера и просили поговорить с судьями. Им казалось, если попросит он, то наказание будет меньше, Виктор ничего толком не понимал, не представлял, как он сможет говорить с судьями, и только смотрел на чужих людей, которые сидели в его комнате: мужчина все извинялся за то, что они пришли, и покашливал в кулак, а женщина плакала и время от времени повторяла;

— Я понимаю ваше горе, но он же не хотел!..

— Не хотел, — как эхо откликался мужчина. — Вы нас извините, но... Ему двадцать лет... и жизнь, можно сказать...

Женщина плакала, вытирала платочком слезы, а затем враз смолкла и сказала, что они заплатят, кивнула мужу, и тот вытащил пачку денег. Виктор отвел деньги рукой и выпроводил просителей, сказав, что ему все равно, какое будет наказание, — пусть и вовсе не судят их сына.