Федор не понял, отчего это Платон Спиридонович беспокоится о чужих людях, спорить не посмел, но свадьбу едва не испортил. Когда встали из-за стола поплясать и поразмяться, Федору показалось, что один из гостей как-то не так поглядел на невесту, и он хватил того по скуле. Вокруг зашумели, женщины вскрикнули, и обиженного заслонили от жениха. Неизвестно, как уж там гость поглядел на Лиду, да и глядел ли вообще, поскольку не пропустил ни одной поднесенной чарки, но видевшие все это люди решили: «С гонором жених!» Дружки обиженного только сплюнули, взглянули на солнце и, посчитав, видно, что рановато, бить жениха не стали.

— Свадьба, — сказал один из них и для убедительности добавил: — Торжественный день!

Лида не замечала в счастье ничего, прижималась плечом к Федору, ласково на него глядела и стыдливо краснела, когда какая-нибудь молодуха начинала издалека:

— Была я на свадьбе у Звонячки, так там горилку подавали горькую...

И свадьба нестройно, но с запалом кричала:

— Горько! Горь-ко-о-о!..

Так кричала, что слышно было, наверное, на весь поселок, и Лида под эти крики целовалась с Федором. Все вокруг казалось ей прекрасным: и желавшие счастья гости, и Федор, сидевший прямо и строго. Рубашка его сияла белизной, оттеняя лицо, и Лида чувствовала, что уже любит его, любит, как не любила прежде никого. От таких мыслей сжималось сердце, сладко и страшно ныло, а в груди становилось холодно. Кружилась голова от счастья, немного — от выпитого... Конечно, Федор был достоин любви, как достоин ее, наверное, каждый, но главное скрывалось в другом: Лида хотела любить, истосковалась в одиночестве, а Федор оказался рядом. Ей показалось, что она должна полюбить, и она полюбила, и в тот день ей не представлялось, что может быть по-другому, без любви.