Лена дернула меня за руку, но я все же согласился на это место «под сливою», а после объяснил ей, что спать в душной комнате еще хуже, к тому же я буду жить хотя бы и в саду, но совершенно отдельно. Она не согласилась и долго еще говорила, что я напрасно не слушаюсь ее и что можно найти что-нибудь поприличнее.

Я прожил на 12-й станции еще десять дней; к концу августа из дачных мест началось повальное бегство, и пляж быстро опустел. Лена вышла на работу, и мы встречались только вечерами. В первый же день сентября, словно по заказу осени, прошел небольшой, но нудный дождик, а потом он наведывался каждый вечер. Все вокруг изменилось, стало серым и скучным, какими бывают только дачные места в конце сезона, глубокой осенью. Пригород этого приморского города мне надоел, и думалось, что в жизни моей прошел какой-то сезон и впереди ожидало что-то новое. Все чаще и назойливее приходили мысли о возвращении, о комиссии — что там мне припасли? — о расставании с Леной. Последнее время она становилась раздражительной, меньше смеялась, больше грустила и смотрела на меня с немым вопросом в глазах. Она с какой-то осторожностью относилась к каждому моему слову, непременно отвечала на все, что бы я ни сказал, и это тоже действовало на нервы. Я уже знал, что мать потребовала у нее отчета, где и с кем она пропадает вечерами, она ответила, что не маленькая и разберется сама. Вышел скандал. Мой хозяин предложил перебраться в комнату, которая осиротела без отдыхающих, но я отказался и жил не под сливою, а под брезентовым навесом, где тоже было пусто. И ночью, если напускался дождь, я лежал и слушал шум; по-своему под навесом даже уютно. Хозяин опять предлагал перебраться в комнату. Я снова отказался, сославшись на то, что осталось несколько дней и я скоро уеду.

Один день выдался очень уж дождливым, и я с неохотой поехал в центр встречать Лену; пока мы бежали до подъезда какого-то дома, вымокли до нитки. Светлая ее кофта стала сразу же прозрачной, и я заметил, что в таком виде опасно выходить на улицу. Лена только посмеялась, ответив, что теперь таких «видов» на улице ровно половина. При этом она держала ткань пальцами у груди, стараясь просушить. Что-то близкое увиделось мне в этом жесте, в доверчивости и даже в том, что Лена не стеснялась меня. Я склонился над нею и поцеловал в щеку. Она замерла на секунду, подняла голову и внимательно взглянула на меня. И я понял, что не смогу жить без нее, и едва не сказал об этом.