В день рождения мужа Нина Викентьевна покупала ему цветы и подарок — то рубашку, то свитер, то еще что-нибудь недорогое, но непременно нужное в повседневной жизни. Подарок вручала торжественно, долго говорила, целовала в щеку и улыбалась.

— Больше всего желаю, — сказала она однажды, — чтобы ты всегда имел свое собственное мнение, только это выделяет культурного человека из общей среды.

Нина Викентьевна говорила таким тоном, словно бы разбрасывала вокруг себя зерна истины, чтобы некультурные люди могли их поклевать и, насытившись, поумнеть. Во взгляде ее таилось столько убеждения и правоты, что сомневаться в ценности истин не приходилось; казалось, от одного лишь взгляда должно было все вокруг меняться, однако ничего не менялось, и только Петров, привыкший к подобным разговорам, соглашался с женой.

— Ты, как всегда, права, — отвечал он. — Действительно, не дурно бы...

И, не заканчивая, замолкал. Но вот учителя — кое-кто посмелее, — иногда одергивали Нину Викентьевну, а после, когда ее не было в учительской, говорили:

— Что с нее возьмешь!.. Истина... И больше ничего.

Дети прозвали ее курицей, несмотря на симпатичное лицо и стройную фигуру, в которой куриного не было решительно ничего. Нина Викентьевна, узнав о прозвище, долго плакала, говорила, что она отдает детям всю душу, хочет вырастить из них настоящих людей, а после успокоилась и приказала себе забыть это.

— Неблагодарные! — заключила она. — Поймут, да поздно будет!

То же самое она когда-то говорила и своему первому мужу, когда тот заявил, что уходит от нее к другой женщине. Прожили они всего лишь полгода, но Нина Викентьевна привыкла к нему, старалась во многом помогать и даже теперь часто его вспоминала. Ей было лестно, что бывший муж — детский писатель, она никогда об этом не забывала и, сдерживая себя, говорила о нем только хорошее, понимая, что если вытаскивать на свет плохое, то этим унизит и себя. Но зато о книжках его отзывалась зло, беспощадно их клеймила, находя совершенно бездарными. Непонятно, правда, зачем она их покупала и приносила домой.

— Нет, это не книжка, — сказала она как-то Петрову. — Чего-то нет... Ты ведь знаешь, я неплохо к нему отношусь, но есть же критерии, тем более для детей. Ему нужен редактор с твердой рукой...

— Как ты можешь так говорить? — не выдержал Петров, у которого было плохое настроение. — По-моему, хорошая книжечка...

— Книжечка?..

— Да, книжечка, — ответил Петров резко, — потому что маленькая, но очень хорошая.

Во-первых, этот разговор ему всегда был неприятен, а во-вторых, он прочитал книжку и остался доволен, потому что нашел там то, что было и в его детстве.

— Очень хорошая? — взвилась Нина Викентьевна, как от укуса. — Ты называешь это хорошей книгой? И еще спрашиваешь о моем праве судить его?.. Ну-ну! Вот до чего мы докатились: я не могу судить. Да неужели ты не понимаешь, что работа с детьми — искусство, и кому, как не мне, разбираться в литературе. Ты прежде поглядел бы, что пишет этот... Что он пишет! «Был жаркий летний день». Да это же штамп, чистейшей воды штамп. Теперь нельзя так писать, надо создавать новые формы, искать. В конце концов, забыть все, что раньше написано, и пробовать по-своему. И потом, — Нина Викентьевна понизила голос, словно бы собиралась открыть тайну, — у него в школьном аттестате одни тройки. Я тебя спрашиваю, что может написать троечник?! Подумай — тро-еч-ник!

И смотрела на Петрова так, что он должен был задуматься, но он не понял взгляда жены или же не захотел понять.

— Троечники как раз и напишут, — возразил он и добавил, что именно троечники, бывает, развиваются дальше, стыдясь своих оценок, а отличники на всю жизнь так и остаются отличниками.

Нина Викентьевна приняла это на свой счет и напустила на мужа таких собак, что тот через минуту полностью сдался, сказав, что везде есть исключения и что он не задумывался над этим. Но Нине Викентьевне теперь этого было мало, она принялась за мужа основательно, словно бы это именно он, Петров, написал о жарком летнем дне. Петрову казалось, что еще слово — и она потребует у него аттестат... Не потребовала, но долго объясняла значение литературы в жизни и договорилась до того, что она не хуже писателей знает, как надо писать.