«Есть! — ответил он, изобразив испуг на лице. — Справа свободно, слева — тоже!»

За то, что было слева, отвечал Рогачев, и слова Саныча явно задирали его, но он промолчал и только в полете сказал, что конечно же надо было отправить старика тихо-мирно, не устраивая беготни.

«Было бы скучно, — посмеялся Саныч. — Да и люди не те».

И тут он выдал полную характеристику нашему «верхнему начальству» и закончил тем, что работать сыну этого старичка осталось недолго — выгонят. Рогачев спросил, какие основания, но Саныч только махнул рукой, повторил, что выгонят непременно, и отвернулся к форточке, не желая разговаривать. Вид у него был такой, будто бы он обиделся.

Самое интересное, он как в воду глядел: через полгода нашего начальника сняли с работы. Никто ничего толком не знал, но в коридоре штаба поговаривали, что тот проворовался. Самые смелые предполагали, что будет суд и после этого наведут какой-то порядок. Другие острили, что в авиации порядок невозможен, а некоторые надеялись, что повысят оплату. История эта забылась, и через месяц-другой о бывшем начальнике никто уже не вспоминал: добрых дел за ним не водилось. Фамилия его всплыла, правда, еще раз в одном представительстве за границей, что дало повод Санычу заметить: «Кинули щуку в реку».

Мне надоело думать об отряде, который был теперь за две тысячи километров, — какая мне разница, кто там и что, тем более что сон есть только сон. Правда, мне было неприятно, что я стал разговаривать с Петушком о Рогачеве — пусть даже во сне. Но тут я подумал, что мне и в жизни придется с ним разговаривать; снова вспомнились слова Саныча — наверное, в этом и скрывалось то, что заставляло меня вновь и вновь думать о Рогачеве, о Татьяне, о докторе, с которым мы поговорили и, похоже, ни к чему не пришли, о Тимофее Ивановиче, на которого мы в чем-то все похожи. Мысли снова навалились на меня, и самая точная была как раз в том, что я не понимаю людей. Я резко встал и пошел нырять с волнореза.