— Зачем вы это говорите? — остановила она меня, вскинув руку. — Хотите мне сделать больно? Странно, я понимала вас...

— А затем, чтобы вы не подписывали мне, — ответил я ей, подумав в эту секунду, что это для меня единственный выход. — Я не хочу никакой милости, слышите, никакой. Если нет понимания, то не нужна и милость. Напишите, что я безнадежно болен...

— Вот вы о чем, — догадалась Анфиса Юлиановна. — Порадовать не смогу.

Она подвинула мне книжку и показала ногтем то место, где было записано: «Здоров!» Число и подпись. Когда она успела написать, так что я не заметил? И вдруг весь мой запал исчез. Я взглянул ей в глаза и почувствовал, что мне становится стыдно; хотелось только одного — встать и уйти. А она смотрела по-доброму, губы ее едва улыбались, но и улыбка эта была добрая.

— Благодарю вас! — сказал я, вставая. — За понимание, конечно, а не за подпись.

Она тоже встала и сказала, что порадовалась моей откровенности, но хочет дать один совет. Из ее слов я понял, что всегда надо помнить, с кем говоришь, — не каждый готов выслушать, а к тому же люди заняты работой, заботами, и им не нужны новые сложности. В лучшем случае они отмахнутся. Разумный совет, ничего не скажешь, и его коварство заключалось в том, что людей делили на способных понять что-то и не способных. Я ответил, что надо говорить с каждым, а поймет он или не поймет, это уже его личное дело.

— Если следовать вашему совету, то надо попросту молчать, это вы хотели сказать?

— Нет, — засмеялась она и протянула мне руку. — До свидания!

Я зашел к Галине Петровне, показал ей запись, и она подтвердила, что на комиссию направит в сентябре. Советовала взять отпуск, съездить куда-нибудь, развеяться. Это было последним, что я слышал, прежде чем вышел из поликлиники, остановился на ступенях крыльца и закурил. После — говорил с Петушком, который выслушал меня внимательно, разыграл легкое удивление, заверил, что в беде не оставит. Я кивнул, подумав, что в нашем отряде о любом, кто не летал, забывали на третий день и никогда больше не вспоминали. Правда, я ничего не стал говорить, потому что действительно почувствовал усталость.

— Работу подберем при штабе, — подтверждал свою заботу Петушок. — Будешь со своими, так что время пролетит незаметно. Если хочешь, отпущу на месяц, или — давай в отпуск, а?

— В отпуск надо будет перед комиссией, — не согласился я, понимая, что Петушок рад бы сплавить меня куда-нибудь подальше, — в августе, а пока нужна работа.

— Тоже правильно, — согласился он и потер щеку. — А как там твой командир?

— Жив-здоров! Завтра полетит в сторону моря.

— Не переживай, — успокоил он меня. — На твой век работы хватит. А командиру подберем другого штурмана, пусть пока летает.

Петушок взглянул на меня весело и даже подмигнул, как бы приглашая быть в чем-то сообщником; и я легко согласился — пусть летает. На этом разговор и закончился.