Привычно шумят приборы, изредка потрескивает радиостанция, за приборной доской тонко попискивает, и кажется, там угнездилась птица и время от времени дает о себе знать. Лампочки тлеют углями, словно бы грозятся погаснуть. Изоляция на проводах нагрелась и отдает лимонным листом. Впрочем, возможно, это на кухне разрезали лимон и запах тянет в пилотскую. В красном полумраке моей кабины все кажется нереальным: и план полета на столе, и приборы, и брошенная у ноги карта. Она сложена так, что виден Крымский полуостров, море и Одесса. Я и не подумал ее развернуть, потому что на этой трассе она попросту не нужна: запомнилось так, что если бы даже не летал, то мерещилась бы перед глазами еще лет десять. Помнятся курсы, расстояния, вершины сопок... Но если бы карты не было у ноги, мне стало бы неспокойно, как бывает тогда, когда откажет подсвет небольшого компаса, прозванного Бычьим глазом. Допотопный прибор, доставшийся от первых аэропланов, посвечивает впереди картушкой, на которой расчерчены курсы; странно, что его никак не спишут: он зашкаливает при кренах, да и точность — до пяти градусов, как у Саныча, но безотказен, всегда помнит, где север, потому и тлеет впереди.

Под самолетом тянется тундра, редко где блеснет огонь, все больше темнота. Вверху горят звезды, мерцают по-зимнему холодно, и, глядя на них, на приборную доску, забываешь, что мчишься, собственно, в этакой трубе...

— Ты бы поспал, Саныч, — услышал я голос Рогачева, прервавший мои мысли. — Работа долгая, а ты все бодрствуешь.

Рогачев пристукнул ногой по педали, словно бы поставил точку в предложении. Тимофей Иванович повернул голову и посмотрел на Саныча, губы его искривились в усмешке, и мне стало ясно, что спать наш второй не собирается.

— Не до сна, — откликнулся Саныч. — Мысли одолевают.

Бортмеханик взглянул на командира и нахмурился: какие, мол, такие мысли? откуда и зачем?

— Мысли? — переспросил Рогачев, помолчал и явно насмешливо добавил: — О чем же?

— О разном.

— Хм, интересно, — не удержался Рогачев, и Тимофей Иванович изобразил явное внимание. — Но есть и конкретные?

— Есть, — ответил Саныч весело. — Сижу и думаю, куда мы летим. Знаешь, приходит иногда в голову: летаешь так, летаешь, а потом возьмешь и спросишь...

— Это дело нашего штурмана, — прервал Рогачев и сразу поддел Саныча. — Раньше ты, бывало, на двести метров засыпал, а теперь... Теперь и высоту набрали, да и летим, считай, почти час, все держишься.

И он снова отстучал по педали, радуясь, что так ловко перевел разговор да еще и кольнул Саныча.

— То, что было раньше, — начал Саныч не сразу, вероятно взглянув в сторону Рогачева, потому что механик закрутил головой. — То, что было, того не будет — раньше и мы были другими, так? Ты вторым ковырялся, а теперь — командир, в начальство скоро выйдешь, гляди, и отколется тебе какая милость. Поедешь куда, или что там подкинут... А мне, мне осталось одно — думать, как жизнь прошла, а прошла она быстро. Пролетела, можно сказать. Вот такие мысли.