— Знаешь, — продолжала она весело, — он, похоже, раздумал уходить. Стал такой тихий, ходит по квартире да воду пьет, даже противно. Эх вы, мужчины, жениться смелости не хватает...

Она вроде бы даже жалела, что муж остается, и все же это была радость: все ведь пойдет по-прежнему, привычно. Хотелось сказать, что Рогачев и не собирался уходить, но вместо этого я заговорил о том, что дело не в женитьбе и не в смелости — жизнь знакомит нас, а она лучше знает, что к чему, но мы этого не понимаем и не ценим: чуть что не по-нашему, мы человека в сторону. Она прервала меня, сказав, что я все усложняю, и спросила:

— Ты это обо мне?

— Нет, — ответил я. — Просто каждый теперь может жить один, хотя никто и не признается. Мне сложно объяснить, но в тот вечер, когда я ждал тебя, я вдруг почувствовал, что люблю тебя по-человечески, иначе откуда бы взялась боль, да и не гонялся бы за тобой как сумасшедший. А прошло время, и что-то изменилось...

Глаша, наверное, стала понимать, к чему я клонил, притихла, и мне показалось, что она пропала.

— Глаша! — позвал я ее. — Ты меня слышишь?

— Да, — откликнулась она не сразу. — Ты так говоришь, что... Давай встретимся и обсудим, а?

— Из нас вышли бы хорошие друзья...

— Боишься?

— Нет.

— Тогда позвони мне, — попросила она так, что я едва не согласился. — Это очень важно.

— Не обижайся и постарайся меня понять. Я сказал правду.

— Постараюсь, — пообещала она вдруг изменившимся голосом. — Спасибо за правду и любовь человеческую! — Она издевательски произнесла последнее слово и добавила: — Я тебя ненавижу!

И повесила трубку.

Я вздохнул: ненависть — такая награда, которую получает не каждый. Было о чем задуматься, и не утешало даже то, что Глаша больше не позвонит в мою дверь и не встретит после рейса. Последние ее слова заставляли снова и снова думать о том, что я вызываю в людях ненависть. Тут ведь не только одна Глаша, так что было о чем задуматься...