Она ударила меня по щеке резко, но слабо, и все же я оторопел настолько, что не смог произнести ни слова, смотрел на нее и видел ее широко раскрытые в испуге глаза. Какая-то женщина, проходя мимо, бросила:

«Так его, барбоса!»

И засмеялась.

Татьяна повернулась и убежала. Догонять я не стал, спустился в метро и поехал домой. В ушах все звенели слова женщины — они задели больше, чем пощечина. Через час появилась Татьяна, и мы помирились. Мне тогда подумалось, что женщина готова даже ударить, лишь бы после пожалеть, но теперь я понял, что в нашем случае с Татьяной это не так: она ударила то во мне, что ее удерживало, и, выходит, освободилась еще в тот вечер...

От воспоминаний меня оторвал диспетчер: он сообщал, что трасса перекрыта грозой, и советовал развернуться на Борисполь. Пока он говорил, Рогачев пристукнул ногой по педали и, видать, вздохнул, потому что Тимофей Иванович взглянул на него жалостливо. А Саныч, вспомнив разговор о возвращении, весело хмыкнул:

— Вот тебе и звенит, бабушка.

«Бабушка» отреагировала пачкой сигарет.

— В Борисполе погода отличная, — закончил диспетчер. — Так что решайте.

— Мы пока пройдем, — ответил я ему сразу же. — Керосина хватит, а там посмотрим.

— Все ушли на запасные, — постращал он, но согласился, что гроза не стоит на месте.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил Рогачев, и я ответил одним словом: «Далеко!»