На другой день, подписывая задание на вылет, Рогачев сказал Санычу как бы между прочим, что вечером у него важная встреча и надо возвратиться по расписанию. Это предназначалось мне: Санычу наплевать, встречается Рогачев вечером или не встречается.

— Погода звенит, — добавил Рогачев. — Самолет дали.

— Ага! — откликнулся Саныч и взглянул на командира с удивлением — чего пристал?! Он ведь понимал, что есть сотни причин, которые могут сорвать рейс. — Звенит...

Мне же стало ясно, что вечером они встречаются; возможно, он знал о приходе Лики и о том, что Татьяна отказалась ее слушать. Как передала Лика, она прервала ее и сказала, что обо мне не хочет слышать ни слова. Это Лика проговорила с радостью, но поспешно добавила, что она все же сказала то, что я и просил. Татьяна ничего не ответила.

«Нескладно как-то, — посочувствовала мне Лика. — Но ты не падай духом. Когда я сказала, что девочки ждут свадьбы, она взглянула с интересом...»

Она бы еще много чего наговорила, но я спросил, сказала ли Татьяна что-либо о Рогачеве.

«Нет, — ответила она. — Сам понимаешь, мне начинать неудобно, будто бы от ревности...»

Кажется, в этом она перехватила через край, но что делать — обольщаться всегда приятно.

Когда мы взлетели и пошли на Львов, я об этом думал и отчего-то вспомнил, как мы с Татьяной однажды разругались после кино. Мелькнула мысль, что она возненавидела меня гораздо раньше, еще до моего звонка Глаше и до встречи у нее в комнате. Так оно, наверное, и было, хотя Татьяна и сама не понимала этого...

В кино она забывала обо всем на свете и, захваченная каким-нибудь действием, подавалась вперед, сжимала руки, хмурилась и, бывало, шептала что-то. У нее приоткрывался рот, и я, наблюдая незаметно за нею, посмеивался в душе или нарочно сжимал ей локоть. Она поворачивалась ко мне и смотрела с нескрываемым удивлением — а кто это рядом? Я был уверен, что она забывала даже обо мне.

Оказывалось, она подмечала массу деталей и, когда мы выходили из темного зала, рассказывала мне целые эпизоды. Получалось, что каждую картину я смотрел как бы дважды.

«Ты заметил след от самолета? — опросила она меня однажды. — Не помню, как он называется... Они как раз бежали к лесу...»

След назывался инверсионным, но я не приметил ни его, ни самолета, а если бы и приметил, то пропустил бы без внимания, понимая, что снимали картину в наше время.

«Как это, ничего удивительного? — возмущалась Татьяна. — Действие происходит когда? Двести лет назад. Какие же самолеты?»

Я отвечал, что, во-первых, не двести, а поменьше, а во-вторых, самолеты теперь везде, чистого неба не отыскать днем с огнем и след этот никакой роли не играет.