Товарищ мой уехал, пообещав на обратном пути захватить меня, и я остался гостить, томясь от непривычного безделья и радуясь, когда небо порошило снегом и можно было отметать его от крыльца.

Через денек заглянул Терентий Иванович. Мы посидели, поговорили, и дядя, собираясь домой, сказал как бы между прочим:

— Хотел просить тебя помочь клетки сварить, да и не знаю, — он почесал за ухом, вздохнул. — Отдыхаешь ты, а я с работой. Нехорошо вроде бы...

Я ответил, что любая работа для меня радость, потому что устал от безделья.

— Готов хоть сейчас.

И взялся за шапку.

— Ну разве что так, — согласился Терентий Иванович. — Безделье, оно, конечно... Только не сегодня, а завтра. С утра подойдет сварщик, я договорился. Трансформатор уже притащил...

«Сварщик? — подумал я удивленно. — Терентий Иванович варил, а я помогал бы...»

— Сам бы справился, — продолжал дядя, — но, думаю, пусть лучше сварщик, потому что трансформатор чужой, еще спалишь...

Разговор Терентия Ивановича получался странный, он вроде бы заманивал меня к себе и старался сделать это похитрее. Чувствовалось, нелегко ему даются эти слова: за всю жизнь он мало кого просил, норовил все делать сам и ловчился управляться даже с такой работой, которую испокон веку делают вдвоем. Бревна, например, распиливал в длину. А тут — на тебе: придите, будьте такими хорошими, помогите! Что-то было не так, но я виду не подал, не спросил, а в чем же моя работа, если сварщику помогать будет дядя.

— Так договорились? — сказал Терентий Иванович на прощанье. — Жду в восемь утра!

Когда я пришел, меня радостно приветствовал пес Тарзан, называемый проще — Тазя; он бил хвостом, разметая свежий снег, крутил мохнатой головой и смотрел преданно, выпрашивая кусок хлеба, который лежал в моем кармане и который Тазя чутьем унюхал издали. На лай вышел Терентий Иванович, поздоровался и сказал:

— О, пришел!

Вскоре мы начали: сварщик ловко и споро варил клетки, дядя ему помогал и на мои просьбы допустить к этой работе отвечал отказом.

— Еще нахватаешься вспышки, — ворчал он. — А мне оно не страшно.

Он дал мне молоток и обрубок рельса, на котором я должен был править гнутые угольники. Из трех десятков один и впрямь оказался не очень-то ровным, и я возился с ним полчаса, ударяя то по угольнику, то по рельсе, слушал звон и гадал, зачем меня пригласил Терентий Иванович. Когда мне надоело «править», я пошел к привязанному за сараем Тазе и играл с ним, а после снова бил по рельсе и слушал звон.