Я запоздало порадовался, что нас подводили выше обычного, так что в запасе было метров двести. Вот эти метры и помогли нам не сбить антенны на крыше радиостанции и приткнуть самолет на полосу безопасности.

«Чего они заглохли? — сказал Саныч, когда нас вытащили на бетон и определили на дальнюю стоянку. — Ты их не выключил, случайно? Такое в авиации бывало».

Рогачев согласился, что такое и впрямь бывало, но тут же доказал, что выключить никак не мог: во-первых, он пилотировал и руки его лежали на штурвале, во-вторых, надо было отбросить упор, а он — на месте.

«Я не настолько залетался, чтобы выключать двигатели в воздухе, — сказал он весело. — Сами встали».

«Именно!» — подтвердил Саныч.

Рогачев сказал, что специалисты разберутся, но в этом он ошибся. На другой день к нам прилетел инженер отряда. Ковалев пришел в гостиницу и прокурорским голосом предложил сознаться в выключении двигателей. Рогачев оторопел до того, что не сразу нашелся, а после сказал Ковалеву, что ему придется извиняться. Тот только ухмыльнулся, ушел и, будучи уверен, что двигатели выключили пилоты, стал готовить самолет к вылету. Саныч, узнав об этом, философски заметил:

«Как оно в жизни все мудро: в каждом отряде хотя бы один дурак, но отыщется!»

«Такие, как Ковалев, только облегчают жизнь. Не находишь?»

И Саныч ответил как-то неопределенно:

«Как знать!»

Через пару дней расшифровали самописец, и стало понятно, что причина в другом. Была назначена комиссия, и все мы собрались на стоянке. Рогачев подмигнул мне. Ковалев встретил начальство у плоскости, приложил руку к козырьку и четко доложил, что двигатели опробованы и можно лететь. Его сначала даже не поняли, дескать, как это опробованы?!

«Так точно! — подтвердил Ковалев по-армейски. — Испытаны на всех режимах!»

Его спросили, понимает ли он, что натворил, и он снова повторил свое: «Так точно!»