«Это еще почему» — он уставился на меня.

«Ноги у тебя кривые».

Он переварил сказанное и вдруг погрозил мне пальцем: шутка была в его вкусе, и он несколько раз повторил: «Ну, укусил!»

И принялся говорить, что много размышлял о жизни и кое-что понял: все в ней делается людьми, а поэтому, если хочешь чего-то добиться, надо точно знать место каждого. Смотрел он на меня спокойно, говорил доверительно. Было ясно, что на его пути стоял наш Петушок. Бедный, он ни сном ни духом не ведал, что его место определялось не где-то там в небесной канцелярии, а на кухне Рогачева.

«Куда же денут Петушка?» — спросил я, хотя вопрос надо было повернуть несколько по-иному.

«Жизнь уберет!» — ответил Рогачев, и стало понятно, что жизнь — это он сам.

Самоуверен — этого ему не занимать, и кажется, это-то меня и обозлило; сдерживаясь, я сказал, что жизнь — штука сложная, может повернуться и одним боком и другим, бывает, показывает спину — конечно, это касалось удачи, но он меня прекрасно понял.

«Не получится ли так, что планы есть, а жизни нет? — продолжал я. — Да и ладно, люди осудят, а если сам? А?»

«Люди? — переспросил он язвительно. — Это те, кто одно думает, другое говорит, а третье делает? Да и кто им позволит судить!»

«Ты сам, даже попросишь, чтобы судили...»

Он смотрел на меня растерянно, не понимая, зачем это кого-то он будет просить — возможно, действительно не понимал, — но внезапно лицо его просветлело, и он загоготал так, что в спальне, наверное, проснулась Глаша; и сквозь смех выговорил, что проверять его не надо, поскольку в такой философии он силен. Мне было его жаль — вместе с планами, с завоеванием Рима и с такой философией. Стало тоскливо: лучше не знать чужих тайн. А Рогачев продолжал листать страницы своей записной книжки и, дойдя до густо исписанной, накрыл ее ладонью.

«Сугубо личное», — буркнул он.

Наверное, там было обо мне.

Подтверждая это, он заговорил о том, что мне надо расти по службе и непременно выйти в начальство; толковал о преимуществах такой жизни и уверял, что у меня незаурядные способности. Это была новость.

«Ты не знаешь, — сказал он, — зато я знаю... Возможности у тебя огромные и...»

Прервав его, я заметил, что с нашей штурманской работой справится любой школьник, во всяком случае, в арифметике, а что до начальственных высот, то я иногда с трудом нахожу силы отвечать за самого себя, не то что за других.

«Вот и прекрасно!» — воскликнул он, хотя я не видел ничего прекрасного. — «Я стану командиром отряда, а ты — штурманом. Надо только готовиться к этому. Под лежащий камень вода не течет...»

Он именно так и сказал — «лежащий», и мне стало по-настоящему страшно в компании с этим человеком. Я понял, что Рогачев знал обо мне больше, чем я сам. В противном случае он бы не воскликнул так обрадованно: «Вот и прекрасно!» Но что же было прекрасно? Вот это для меня вопрос: я ведь додумался, что и во мне есть что-то рогачевское.