Люди вокруг засмеялись, а Валя, поправив полотенце, снова легла. Парни выругались и ушли, но метров через двадцать снова опустились на песок, предлагая Рицу оптом и в розницу. Неудача их ничуть не смутила: счастливые люди, не ведают сомнений...

Девушка обиделась на подругу, отвернулась и закрыла глаза. Лицо у нее было довольно симпатичное. Я смотрел на нее, думая, что она ведь должна благодарить эту Валю, которая, надо полагать, давно прошла свою Рицу и кое-что поняла.

Вскоре я позабыл девушек и снова думал о Рогачеве.

Иногда мне кажется, что он, в сущности, неплохой человек, но, к несчастью, уверовал в то, что постиг нечто такое, чего не знают другие. Когда это к нему пришло? В детстве или когда стал летать? Не представляю, но вот удивить его совершенно невозможно. Однажды мы летели ночью, и я в разговоре признался, что до сих пор не могу представить звезды как далекие миры...

«Общеизвестно, — перебил он меня и добавил: — Знаю!»

И это его привычное, но неуместное в этом случае «знаю!» поставило меня в тупик. А Рогачев уже говорил, что по звездам определяют место самолета, называл созвездия и даже абсолютные величины некоторых из них. Ему и дела не было, что я-то затронул совсем другое; он говорил так, словно бы доказывал себе что-то или же хотел сбить меня с толку. Именно так я и подумал, а когда мне надоело слушать, спросил, где он это вычитал.

«Просто знаю», — ответил он уклончиво и продолжал рассказывать о ночном небе, о том, как надо отыскивать созвездия. Удивительно, но ему не пришло в голову показать это на примере, поскольку мы летели под этими самыми звездами: точно по курсу горел Ригель, чуть в стороне отчаянно помигивал Сириус. И тут я понял, что он помнит прочитанное, но звезд не знает.

«Взгляни левее, ты видишь Арктур?»

«Да, — ответил он, не задумавшись. — Я вижу отчетливо».