Искупавшись, мы лежали на взятых из гостиницы полотенцах, Рогачев, правда, продолжал нырять, и Тимофей Иванович, не смея оставить его одного, плескался у берега с детьми. Татьяна с Ликой стали вспоминать, как здорово загорели в прошлом году.

— Южных рейсов становится все меньше, — сказала Татьяна. — Скоро и загорать будет негде.

— Ходи к Петропавловке, — явно поддразнила ее Лика. — Тебе от площади Мира и ехать недолго.

Я украдкой взглянул на едва заметный живот Татьяны и подумал, что ей теперь не до загара: сейчас пока что можно, но через месяц на людях не разденешься.

— В Неве вода холодная, — вмешался я и добавил, что дома загорать не приходится. — Успеешь только отоспаться после рейса и снова едешь в аэропорт.

— Зато здесь отменно, — порадовалась Лика. — Вроде бы и на работе и отдыхаешь, еще и купаешься, и загораешь. Не жизнь — сплошные удовольствия.

Татьяна заговорила о деревне, куда, как оказывается, ей хочется поехать; она вспомнила слова Рогачева о сеновале...

— Да брось ты! — нетерпеливо прервала ее Лика. — Дурных книжек начитался. Еще бы о ночном заговорил, тем более что в деревне и лошадей теперь нет.

Я понимал, что Лика не совсем права, но насчет книжек она попала в точку, а к тому же приятно было слышать, как несколькими словами она расправилась с Рогачевым. Я шутя предложил сказать все это нашему командиру, когда он выйдет из воды.

— А что, разве неправда? — не растерялась Лика. — Похоже, он и в деревне не бывал, а городит... Выйдет — и скажу.

— И обидишь ни за что, — вступилась Татьяна. — Если он пофантазировал, то в этом ничего плохого нет.

— Говорила бы уж, соврал, а то... — начала было Лика, но замолчала, а потом стала рассказывать, как весной ездила в гости к своей родственнице. Говорила она, как обычно, равнодушным голосом, но из ее слов живо вырисовывалась и родственница, жившая теперь одиноко в недостроенном доме, и дом, крыша которого была наполовину укрыта шифером, а другая — кусками железа, толем. Сначала мне не поверилось, очень уж мрачная получалась картина, но, когда Лика сказала, что муж этой женщины помер, пришлось поверить.

— Строил, строил, — говорила Лика неторопливо, — а потом забросил все, запил и помер.

Вот тебе и передышка, как сказал бы Саныч. И я поинтересовался, отчего же он бросил строить дом. Лика отмахнулась от вопроса, возможно, за этим скрывалась семейная тайна, а Татьяна сказала, что если человек помер, то нет никакой разницы — от того ли, от другого. Лика покорно кивнула, а мне пришло в голову, что для живущих все же должна быть разница, и если мы не будем знать, отчего это человек строит дом, внезапно запивает и умирает, то раньше времени последуем за ним.