Это, думаю, еще поглядим, кто кого зарежет; скинул с нее петлю да ему на шею. Парнишка все понял, и потащили мы его к воде. Любовь Дмитриевна как закричит, а встать не может. Но мы знай свое, окунули его, чтобы знал, как оно там и с той стороны, не только с этой.

«Звери! — стонет она. — О, звери!»

И ползет к воде.

Подержали мы его притопленного и вынули. Он головой мотает, водой плюется — нахлебался вволю. После вытащили на бережок и бросили. Она подползла к нему, обняла, плачет, просит не умирать. Парнишка меня за рукав дергает, дескать, двигаем отсюда, пусть сами разбираются, а пальцем у виска покрутил. А оно и правда, если ее послушать, то засомневаешься: обещала ему, что сделает все, как он хочет, значит, утопится. Тут и меня сомнение взяло. Это что ж, выходит, утопится? Тут и я засомневался, правильно ли делаю. Как люди живут, что они говорят? Мы своим умом решаем так, будто мы что-то знаем. Да в том-то и дело, что ничего не знаем. Ее спасли, да и его тоже, считай что так, а она готова в воду кинуться. Горе ты, горе! Но взялся, надо доводить до конца. Гришка отошел немного и говорит ей, что со свету сживет всенепременно. Она и с этим согласна, твердит только одно:

«Не умирай, я тебя люблю!»

«Вот за это и решу! — он ей в ответ. — Змея!»

Взяли с парнем ее под руки, подняли с земли и домой отвели. Она и не сопротивлялась, вялая была, едва ноги переставляла. Руки и лицо в крови. Хозяйка как увидела, в голос кинулась, но я прикрикнул на нее, чтоб замолчала, чтоб ни одна живая душа не проведала. Она рот ладошкой прихлопнула, кинулась воду ставить — отогревать Любовь Дмитриевну. Женщина — разберется. Ушли мы, парнишка сказал, что утром исчезнет из поселка, документы после затребует.

«Одобряю, — похвалил я его. — Поищи, может, где люди по другим законам живут».

Хотя, конечно, законы везде наши, человеческие...

Да! Так вот утром я пошел проведать, думаю, не натворила бы чего. Хозяйка говорит: «Спит», но в комнату постучала. Любовь Дмитриевна отозвалась, вышла вскоре и поздоровалась. Голос у нее бодрый, сама — улыбается. Мы с хозяйкой переглянулись, а мне страшновато стало: не умом ли тронулась? Но вида не показываю. Она спрашивает, не хочу ли чаю испить.

На хозяйку взглянула, та сразу засобиралась и из дома вылетела, как ногу вломила. Что ж, чай так чай. Я и на то согласен, а самовар давно готов. Сели мы за стол, она разливает, поглядывает ласково да вдруг и говорит:

«Благодарность вам моя, что от смерти отвели, успели...»

«Бежал изо всех сил, — соврал я, — как раз у воды и настиг...»

Хотел я еще что-то сказать, но она меня остановила.

«Заберите меня отсюда, — говорит, — прямо сейчас. Я знаю, что вы любите меня, давно поняла. Да и я вас отличала, но видите, как все повернулось. Встретиться бы раньше. Из поселка и вам уезжать надо, и мне: он никому не простит. Ребенок его бесил, я ночью все поняла — и его, и себя. А жизнь у нас с вами одна. Так?..»